... Приклад діє сильніше погрози (П. Корнель) ...

Головне меню

Науково-практична Інтернет-конференція 08.12.2016 - СЕКЦІЯ №5
Этимологически аналогия обозначает – сходство, подобие, близость; соотношение двух сходных предметов; выводы из сравнительных заключений. Аналогичный, аналогический способ заключений, по подобию [1, с. 273]. В обыденном понимании термин аналогия является синонимом тождественности, идентичности другому. 
Одно из первых упоминаний о юридической аналогии относится к XV в. Тирольский уголовный устав, принятый в 1499 г., разрешал «судье рассматривать и судить непредусмотренные в нем преступления сообразно с разумом и духом законов». Впоследствии возможность судов восполнять пробелы в праве была установлена в большинстве зарубежных европейских уголовных законов. В период феодальной раздробленности, когда власть сузерена носила практически неограниченный характер, допущение аналогии способствовало укреплению власти феодалов, которые к тому же сами ещё и осуществляли «правосудие» на своих территориях.
Провозглашая принцип «Нет преступления, не указанного в законе», лучшие представители просветителей: Ш. Монтескьё, Ч. Беккариа, К.А. Гельвеций, Д. Дидро и др., акцентировали внимание на том, что круг преступных деяний должен определяться известными населению законами, а не усмотрением должностных лиц. Позднее идеи гуманизма докатились и до России. Ф.П. Дубровин, отмечал, что применение аналогии выражает существовавший в Средние века «широкий произвол судей при толковании и применении уголовного закона. Власти путем реформ пытались исправить это, но все эти меры имели мало успеха… и вплоть до конца XVIII столетия во всей Западной Европе продолжал господствовать произвол судей» [2, с. 138].
Последствия феодальной раздробленности: архаичность, казуистичность законодательства способствовали применению аналогии фактически на всем протяжении этого исторического периода развития государства Российского.
М.М. Сперанский, указывая на случаи осуждения судьями за деяния, не предусмотренные действующими законами — «в уголовном законодательстве, не определены вещи самые простые, самые обыкновенные: так всегда судили и приговаривали, и продолжают судить и приговаривать за перелив монеты, и однако же в законах нет ни слова, где предписывалось бы наказывать за это действие» [3, с. 676]. Тем не менее, указание на возможность применения наказания по аналогии прочно прописалось не только в Своде законов 1832 г., явившемся плодом кодификационной деятельности М.М. Сперанского, но и в Уложении О наказаниях уголовных и исправительных 1845 г. (его редакциях 1866 и 1885 гг.), Уголовном Уложении 1903 г. и других нормативных правовых актах.
Причины этого кроются, прежде всего, в общем характере самих Уложений, крайне отсталых по своей юридической технике и по определению основных принципов уголовного права. Казуистичность Уложений делали совершенно неизбежным для суда отступление от принципа «Нет преступления, не указанного в законе» в сторону свободного толкования закона и последующего применения его по аналогии. Уложения содержали ряд статей, ограничивавшихся лишь кратким наименованием составов преступления, предоставляя судебной практике в каждом случае самостоятельно определять основные признаки составов таких преступлений, как клевета, диффамация, поджог и др.
Н.С. Таганцев, отрицая аналогию в уголовном праве, рассматривал её, как способ «пополнения» недостатка закона, под которым он понимал отсутствие закона, которым данное деяние воспрещается под угрозой наказания. По его мнению применение аналогии: 1) приводит к полному смешению деятельности судебной и законодательной; 2) ставит судью выше законодателя, поскольку судья имеет возможность восполнять пробел, сознательно сделанный законодателем; 3) наносит страшный удар гражданской свободе и спокойствию граждан; 4) не требуется интересами общественного порядка и безопасности, так как законодатель сам может восполнить допущенный пробел [4, с. 162]. Наряду с ним, критически относились к аналогии в уголовном праве русские криминалисты: Г.Е.Колоколов [5, с. 412], А.Ф. Кистяковский [6, с. 312-313], Н.А. Неклюдов [7, с. 79], С.В.Познышев [8, с.69], Н.Д. Сергеевский [9, с. 230], И.Я. Фойницкий [10, с. 4-5].
В тоже время не исключали аналогию в уголовном праве Б.С. Белогриц-Котляровский [11, с. 218-219], Г.В. Демченко [12, с. 201-202], В.В. Есипов [13, с. 4], А.Ф. Кони [14, с. 246]. Так, Б.С. Белогриц-Котляровский рассматривал деятельность суда как деятельность правотворческую, и полагал, что это является неизбежным последствием несовершенной природы закона «не способного уловить все жизненные перемены, ни объять все жизненные интересы», вследствие чего применение аналогии является совершенно необходимым [11, с. 218-219]. А.Ф. Кони своё отношение к вопросу о допустимости применения аналогии выразил в известном выступлении по делу о злоупотреблениях в таганрогской таможне: «Современная жизнь представляет собой столько особенностей и новых, подчас безотрадных, явлений, что закон будет всегда отставать от «последнего слова» в проявлениях преступной воли» [14, с. 246].
После победы Великой Октябрьской социалистической революции молодое советское государство в одночасье отказавшееся от прежней правовой системы, будучи не в состоянии создать в сжатые сроки нормативную базу, неизбежно столкнулось с необходимостью мириться с аналогией, в том числе и в уголовном праве.
В Уголовном кодексе РСФСР 1922 г. принцип «Нет преступления, не указанного в законе» признания не получил, как чуждый советскому уголовному праву. «В основу Кодекса, – по словам наркомюста Д.И. Курского, – был положен принцип оставления места для народного правотворчества предоставлением суду права в известных случаях вносить коррективы» [15]. В соответствии с этим в Кодекс была включена ст. 10, согласно которой: «в случае отсутствия в Уголовном кодексе прямых указаний на отдельные виды преступлений, наказания или меры социальной защиты применяются согласно статьям Уголовного кодекса, предусматривающим наиболее близкие по важности и роду преступления, с соблюдением правил Общей части сего Кодекса». 
И хотя циркуляр Народного комиссариата юстиции предписывал использовать аналогию только в исключительных случаях, «когда деяние подсудимого точно не предусмотрено Уголовным кодексом, но суд признает его явно опасным с точки зрения правопорядка, установленного рабоче-крестьянской властью», ее применение было достаточно широко распространено. Аналогия применялась при квалификации организации лжекооперативов, подделки иностранной валюты, мужеложства, отказа от дачи покупателю сдачи и других деяний, прямо не запрещенных кодексом. 
УК РСФСР 1926 г. сохранил норму об аналогии, которая согласно ст. 16: «Если то или иное общественно-опасное действие прямо не предусмотрено, то основание и пределы ответственности за него определяются применительно к тем статьям Кодекса, которые предусматривают наиболее сходные по роду преступления» применялась, прежде всего, как необходимое орудие борьбы с классовым врагом. На практике её применение вылилось в уродливые формы. А.Б. Венгеров считает, что после вступления в силу УК РСФСР 1926 г. стала применяться скрытая форма применения аналогии уголовного закона [16, с. 192].
Порою, даже высшие судебные инстанции, своими прямыми указаниями искажали истинное содержание составов преступлений до неузнаваемости.
Так, Пленум Верховного Суда СССР в своем постановлении от 2 января 1928 г. разъяснил, что под контрреволюционными следует понимать действия и в тех случаях, «когда совершивший их хотя не ставил прямо контрреволюционной цели, однако сознательно допускал их наступление или должен был предвидеть общественно опасный характер последствий своих действий» [17, с. 43]. Таким образом, к контрреволюционным могли быть отнесены даже неосторожные преступления.
В судебной практике военного времени аналогия применялась чаще обычного, что вряд ли можно объяснить только чрезвычайностью ситуации [18, с. 104-105], а, скорее, «было отражением традиций нормотворчества сталинской модели» [19, с. 47]. 
Применялась аналогия и в послевоенные годы. Так, известен случай, когда гражданин неосторожно уронил бюст вождя, который при падении разбился на куски. Разумеется, УК 1926 г. не предусматривал наказания за подобное деяние. Ретиво–бдительные правоприменители усмотрели в действиях неуклюжего гражданина террористический акт, т.е. посягательство на жизнь вождя [19, с. 85-86], хотя тут максимум, что могло было бы вменено обвиняемому, это порча чужого имущества. Этот пример наглядно демонстрирует «каучуковость» судебной системы тех лет.
Аргументация, используемая сторонниками аналогии, достаточно однообразна и представляла собой типичный пример оправдания беззакония в идеологическом обрамлении. Вот два примера подобной аргументации.
1. Введение в советское уголовное право аналогии объяснялось тем, что в УК было невозможно предусмотреть ответственность за все преступления, а для борьбы с опасными для советского строя явлениями необходимо иметь институт, дающий возможность суду карать общественно опасные деяния и тогда, когда ответственность за них прямо не предусмотрена [20, с. 96].
2. Появление аналогии было обусловлено тем, что опыт борьбы с преступностью был ещё недостаточным, и наше уголовное законодательство не могло полностью охватить все виды преступлений, появившиеся в связи с изменениями форм классовой борьбы. Аналогия, таким образом, являлась необходимым оружием в борьбе со сложными, скрытыми и быстро меняющимися формами преступлений [21, с. 28]. 
В отличие от УК РСФСР 1922 и 1926 гг., Основы уголовного законодательства СССР и союзных республик 1958 г. и УК РСФСР 1960 г. не предусматривали напрямую применения аналогии (ст. 3), что позволило сделать выводы об отказе законодателя от аналогии в уголовном праве. Отмену аналогии, следует рассматривать как шаг в направлении укрепления законности. Однако, как показала практика, это не исключило её фактического применения. Аналогия не исчезла из правоприменительной практики и после её отмены, а лишь обрела скрытые формы, умело мимикрируя и маскируясь.
Так, были зафиксированы многочисленные факты осуждения за изнасилование по ст. 117 УК 1960 г., в то время как имело место совершение иного деяния, а именно насильственных действий сексуального характера, ответственности за которые УК РСФСР не предусматривал. Это, несомненно, следовало рассматривать как пробел в уголовном праве, вызванный, по мнению А.Н. Игнатова, недостаточной разработанностью проблемы уголовной ответственности за половые преступления [22, с. 261-262]. Однако Пленум Верховного Суда СССР в постановлении по конкретному уголовному делу разъяснил: «Насильственное совершение полового акта в извращенной форме надлежит квалифицировать как изнасилование» [23, с. 32]. Такое же решение принял и Президиум Верховного Суда РСФСР по делу Григоряна и Петухова: «Действия лица, совершившего насильственный половой акт в извращенной форме, подлежат квалификации по ст. 117 УК» [22, с. 261-262].
Конечно, на практике приходилось сталкиваться и с проблемами другого рода. Например, защищая половую свободу и неприкосновенность женщины, законодатель устанавливал уголовную ответственность за насильственное половое сношение с ней. Однако, гетеросексуальные половые контакты для вступления в которые насилие применялось женщиной по отношению к мужчине криминализированы не были. Поэтому, судам приходилось квалифицировать такие случаи как хулиганство или причинение телесных повреждений, примененным насилием, что также подрывало принципы равенства граждан и законность.
В этой связи, законодательный запрет на использование аналогии в уголовном праве заслуживает позитивной оценки.
Поступательное и фундаментальное развитие советской правовой науки, способствовало разработке основополагающих категорий и институтов юриспруденции. В том числе учения об аналогии.
Аналогия, в праве – это разрешение судом какого-либо случая, непосредственно не урегулированного законом, путем применения правовой нормы, регулирующей сходные по характеру отношения (аналогия закона) или на основе общих правовых принципов (аналогия права). Как правило, допускается в исключительных случаях при разрешении гражданских, административных и трудовых дел [24, с. 40].
Аналогия права применяется, когда в законодательстве отсутствует норма права, регулирующая сходный случай, а дело решается на основе общих принципов права. Речь, прежде всего, идет о таких принципах права, как справедливость, гуманизм, равенство перед законом и др. Подобные принципы закрепляются в Конституции и других законах. Чтобы использовать аналогию права, необходимо: во-первых, установить, что данная жизненная ситуация имеет юридический характер и требует правового решения; во-вторых, убедиться, что в законодательстве отсутствует конкретная норма права, призванная регулировать подобные случаи; в-третьих, отыскать в законодательстве норму, регулирующую сходный случай, и на ее основе решить дело (аналогия закона), а при отсутствии таковой опереться на общий принцип права и на его основе решить дело (аналогия права); в-четвертых, в решении по делу дать мотивированное объяснение причин применения к данному случаю аналогии закона или аналогии права. Тем самым обеспечивается возможность проверить правильность решения дела.
Особое значение вопросы аналогии приобретают в связи с проблемой пробелов в праве. Очевидно, что это вопросы взаимосвязанные. Не подлежит никакому сомнению, что аналогия – это в определенном смысле последствие пробела, но не его причина [25, с. 73]. Следует отметить, что УК РФ является единственным нормативным правовым актом в российской правовой системе, содержащим прямой запрет на применение аналогии в отраслевом законодательстве.
Как известно, впервые легальный запрет на применение уголовного закона по аналогии был закреплен в ч. 2 ст. 3 УК РФ, как одна из основных гарантий соблюдения принципа законности. Оно способствует его обеспечению и реализации в ходе практической деятельности. Поэтому в учебной литературе отмечается, что «жесткий запрет на применение УК РФ по аналогии является основным правоприменительным аспектом принципа законности» [26, с. 15]. Однако, как ни парадоксально это звучит, но именно на практике реализация данного требования уголовного закона крайне затруднена. Как оказалось в действительности закрепить такое требование в законе оказалось гораздо проще, чем воплотить его в жизнь. Так, например, первоначальная редакция ст. 69 УК РФ при определении правил назначения наказания по совокупности преступлений предусматривала лишь случаи, когда совокупность была образована только из преступлений небольшой тяжести (ч. 2) либо средний тяжести, тяжких или особо тяжких (ч. 3). Правила же определения окончательного наказания, если совокупность преступлений состояла одновременно из преступлений средней тяжести, тяжких или особо тяжких и небольшой тяжести в законе не определялись. И хоть в науке этот пробел отмечался ещё до вступления в силу нового УК [27, с. 23-30], законодатель устранил его только лишь 25 июня 1998 г. Очевидно, что все эти 1,5 года суды должны были как-то назначать наказания в таких случаях. Поэтому они, по сути дела, применяли аналогию закона, руководствуясь при назначении наказания ч. 2 ст. 69 УК, поскольку такое решение было в интересах виновного и в соответствии с положениями ч. 3 ст. 49 Конституции РФ неустранимые сомнения в виновности лица толкуются в пользу обвиняемого.
Поэтому, целый ряд криминалистов (М.И. Бажанов [28, с. 199], Ю.В. Баулин [29, с.30], В.П. Коняхин [30, с. 126], Л.Л. Кругликов [31, с. 17] и др.) считают, что суд должен быть наделен правомочиями преодолевать пробел с помощью аналогии уголовного закона. Они предлагают изменить формулировку ч. 2 ст. 3 УК РФ следующим образом: «Применение уголовного закона по аналогии допускается в исключительном случае – когда совершенное лицом общественно опасное деяние признается настоящим кодексом преступным, но не урегулированы отдельные вопросы, необходимые для решения дела по существу. Во всех такого рода случаях недопустимо ущемление прав и законных интересов личности, прямое противоречие закону» [32, с. 116-124].
К.А. Волков полагает, что в действующем уголовном законодательстве существует прямой запрет на аналогию в отношении только преступности деяния, его наказуемости, но никак не в отношении возможного устранения или смягчения соответственно преступности и наказуемости деяний [33, с. 433].
По мнению Н.И. Ветрова, восполнение пробелов в праве – прерогатива законодателя. Этим не могут заниматься ни правоприменители, ни толкователи (высшие судебные органы, ученые). Толкование закона, разумеется, возможно, и часто необходимо, однако оно не может быть произвольным; закон должен пониматься в точном соответствии с буквой. «Правопременитель должен руководствоваться не духом закона, а его буквой» [34, с. 13].
Так, Президиум Верховного Суда РФ, рассмотрев дело по протесту прокурора, отменил приговор в отношении В., осужденного по ч. 1 ст. 325 УК, а дело производством прекратил за отсутствием состава преступления. В этом деле речь шла о том, что В. отобрал, порвал и выбросил паспорт потерпевшего. Ч. 1 ст. 325 УК предусмотрена ответственность за похищение, уничтожение, повреждение или сокрытие официальных документов. Паспорт является важным личным документом и к официальным документам не относится. Ответственность за похищение важного личного документа, в том числе паспорта, законодателем была установлена позднее, в 2003 г. (ныне это ч. 2 ст. 325 УК). Президиум Верховного Суда РФ отметил, что специальная ответственность за уничтожение, повреждение или сокрытие похищенного паспорта и военного билета законом (на тот момент) не предусмотрена, поэтому квалификация содеянного по ч. 1 ст. 325 УК РФ стала применением уголовного закона по аналогии [35]. Здесь, в отличие от приведенного нами примера с применением ст. 69 УК, суд явно вышел за пределы, предоставленные ему уголовным законом, применил расширительное толкование, результат которого существенно нарушил права подсудимого. Мы же ведем речь о случаях, когда пробел в правовом регулировании носит фатальный характер. Например, назначив наказание за каждое из преступлений, образующих совокупность, суд должен назначить итоговое суммарное наказание. Отложить эту процедуру на несколько лет, до принятия изменений в УК, он не может.
При решении вопроса о допустимости аналогии в уголовном праве нельзя не учитывать современные реалии на этот счет отечественного уголовно-процессуального законодательства, как смежной отрасли права. В отличие от уголовного права уголовно-процессуальное законодательство РФ напрямую не запрещает применение аналогии. В то же время, в силу ч. 1, 2 (ст. 7) УПК РФ, закрепляющей принцип законности при производстве по уголовному делу суд, прокурор, следователь, орган дознания и дознаватель не вправе применять федеральный закон, противоречащий УПК РФ. Конституционность этого положения УПК РФ была подтверждена Конституционным Судом РФ [36].
Анализ практики Конституционного Суда РФ позволяет также прийти к однозначному выводу о допустимости применения аналогии в уголовном процессе, что нашло отражение в целом ряде его правовых позиций. Так, в Постановлении Конституционного Суда от 28 декабря 1996 г. № 19-П «По делу о проверке конституционности ст. 418 УПК РСФСР в связи с запросом Каратузского районного суда Красноярского края» прямо указано: «Возможные пробелы в уголовно-процессуальном регулировании… могут быть восполнены в правоприменительной практике органов, ведущих судопроизводство, на основе процессуальной аналогии». Такое положение дел обуславливает смещение предмета дискуссий от проблемы допустимости аналогии в уголовном процессе к вопросам о конкретных процессуальных механизмах ее применения, пределах допустимости и т.д.
Категорический запрет на применение аналогии уголовного закона закреплен в ч. 2 ст. 22 Римского статута Международного уголовного суда [37], принятого в Риме 17 июля 1998 г. дипломатической конференцией полномочных представителей по учреждению Международного уголовного суда под эгидой ООН, установившей: «Определение преступления должно быть точно истолковано и не должно применяться по аналогии. В случае двусмысленности, определение толкуется в пользу лица, которое находится под следствием, в отношении которого ведется судебное разбирательство или которое признано виновным» [38, с. 21-22]. Не смотря на закрепленный в ч. 4 ст. 15 Конституции РФ примат норм международного права над положениями национальной правовой системы требования ч. 2 ст. 22 Римского Статута, даже после его ратификации Россией, будут носить общеобязательный характер лишь для деятельности самого Международного уголовного суда. Обращает на себя внимание то обстоятельство, что Статут ограничивает аналогию лишь определением самого преступного деяния и его истолкованием (ст. 22). Он не содержит запрета аналогии при разрешении других вопросов правоприменения, в том числе исчисления наказания.
Резюмируя изложенное можно сделать печальный вывод о том, что применение аналогии в нашей стране скорее – неизбежность. Начиная с самых истоков и до настоящего времени, аналогия складывается из исторических событий, на которые наша страна очень богата. В разное время аналогия являлась средством для восполнения нормативной базы, орудием борьбы с классовым врагом, оружием со сложными, скрытыми и быстро меняющимися формами преступления. Сейчас, аналогия является средством для восполнения пробелов в праве.
Применение аналогии в уголовном праве как способ преодоления пробелов на основе усмотрения правоприменителя – есть мера нежелательная, но вынужденная. Неизбежно и допустимо применение, как аналогии закона, так и аналогии права, однако такая деятельность должна носить строго регламентированный и ограниченный характер.
Для решения этой проблемы вполне можно воспользоваться предложенной Л.Л.Кругликовым формулировкой ч. 2 ст. 3 УК, которая могла бы выглядеть следующим образом: «Применение уголовного закона по аналогии допускается в исключительном случае – когда совершенное лицом общественно опасное деяние признается настоящим Кодексом преступным, но не урегулированы отдельные вопросы, необходимые для решения дела по существу. Во всех такого рода случаях недопустимо ущемление прав и законных интересов личности, прямое противоречие закону» [32, с. 116-124].
 
Список использованных источников:
1. Даль В.И. Толковый словарь живого великорусского языка. В 4 т. Т.1. М., 1981. – С.273.
2. Дубровин Ф.П. О размерах допустимости аналогии при применении уголовного закона: Опыт сравнительно исторического исследования этого вопроса в связи с учением о толковании // Журнал Министерства юстиции. 1899. – № 5. – С. 138.
3. Цит. по: Цыпин А.Н. Очерки общественного движения при Александре I. – СПб., 1870. Кн. 6 (гл. I-III). – С. 676.
4. Таганцев Н.С. Русское уголовное право: Лекции. Часть общая. В 2 т. – М., 1994. – Т.1. – С. 162.
5. Колоколов Г.Е. Уголовное право: Лекции. – М., 1896. – С. 412.
6. Кистяковский А.Ф. Элементарный учебник общего уголовного права с подробным изложением начал русского уголовного законодательства: Часть Общая. – Киев, 1891. – С.312-313.
7. Неклюдов Н.А. Руководство для мировых судей. – М., 1873. – Т. 1. – С. 79.
8. Познышев С.В. Очерк основных начал науки уголовного права. Общая часть. – М., 1923. – С. 69.
9. Сергеевский Н.Д. Русское уголовное право. – СПб., 1905. – С. 230.
10. Фойницкий И.Я. Курс уголовного судопроизводства. – СПб., 1996. – Т.1. – С. 4-5.
11. Белогриц-Котлярвский Б.С. Творческая сила обычая в уголовном праве // Юрид. вестник Моск. юрид. общества. – 1891. – Т.7. Кн. 2. – С. 218-219.
12. Демченко Г.В. Судебный прецедент. – Варшава, 1903. – С. 201-202.
13. Есипов В.В. Уголовное Уложение 1903 г., его характер и содержание. – Варшава, 1903. – С. 4.
14. Кони А.Ф. Судебные речи. – М., 1956. – С. 246.
15. Известия ВЦИК РСФСР. – 1922. – № 21.
16. Венгеров А.Б. Теория государства и права: учебник. – М., 2007. – С. 192.
17. Справочник по вопросам судебной практики. – М., 1937. – С. 43.
18. Шаргородский М.Д. Вопросы Общей части уголовного права в условиях военного времени // Учен. зап. МГУ. Вып. 76. Труды юридического факультета. – М., 1945. – Кн. 1. – С. 104-105
19. Курс уголовного права. Общая часть. Т.1: Учение о преступлении. – М., 1968. – С.47.
20. Курс советского уголовного права. Часть Общая. – Л., 1968. – Т.1. – С. 96.
21. Трахтеров В.С. Труды первой научной сессии ВИЮНа в 1939 г. – М., 1940. – С. 28.
22. Сборник постановлений Пленума, Президиума и определений Судебной коллегии по уголовным делам Верховного Суда РСФСР. 1961-1963 гг. – М., 1964. – С. 261-262.
  23. Бюллетень Верховного Суда СССР. – 1964. – № 3. – С. 32.
24. Тихомирова Л.В. Юридическая энциклопедия. Издание 5-е, дополненное и переработанное / Под ред. М.Ю. Тихомирова. – М., 2001. – С. 40.
25. Кругликов Л.Л., Климцева О.Ю. К вопросу о пробелах в уголовном праве и путях их преодоления // Государство и право на рубеже веков (Материалы Международной конференции). – М., 2001. – С. 73.
26. Уголовное право России. Практический курс: учебник / под общ. и науч. ред. А.В.Наумова, Р.А. Адельханяна. – 4-е изд., перераб и доп. – М., 2010. – С. 15.
27. Феоктистов М.В. Ответственность особо опасных рецидивистов по уголовному законодательству Российской Федерации: автореф. дис. … канд. юрид. наук. Краснодар, 1996. – С. 23-30.
28. Бажанов М.И. Проблемы совершенствования Общей части Уголовного кодекса // Вопросы государства и права развитого социалистического общества. – Харьков, 1975. – С.199.
29. Баулин Ю.В. Обстоятельства, исключающие преступность деяния. –Харьков, 1991. – С. 30.
30. Коняхин В.П. Теоретические основы построения Общей части российского уголовного права. СПб., 2002. – С. 126.
31. Кругликов Л.Л. О пробелах и аналогии в уголовном праве // Нормотворческая и правоприменительная техника в уголовном и уголовно-процессуальном праве. – Ярославль, 2000. – С. 17.
32. Кругликов Л.Л. О законодательном закреплении принципов уголовного права и содержании принципа законности // Современная уголовная политика: поиск оптимальной модели: Материалы VII Российского конгресса уголовного права (31 мая  1 июня 2012 г.). – М., 2012. – С. 116-124.
33. Волков К.А. Судебный прецедент, аналогия и принцип законности в уголовном праве // Научные труды Российской академии юридических наук. –М., 2002. – Вып. 2. Т.1. – С.433.
34. Уголовное право. Общая часть / Под ред. Н.И. Ветрова, Ю.И. Ляпунова. М., 1997. – С. 13.
35. Постановление № 1276 п. 99 по делу В. Обзор судебной практики Верховного Суда РФ за IV квартал 1999 г. По уголовным делам (утв. Постановлением Президиума Верховного Суда РФ от 5 апреля 2000 г.)
36. По делу о проверке конституционности отдельных положений статей 7, 15, 107, 234 и 450 Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации в связи с запросом группы депутатов Государственной Думы: пост. № 13-11 Конституционного Суда РФ от 29 июня 2004 г. \\ СПС Консультант Плюс.
37. Указанный статут был открыт для подписания до 31 декабря 2002 г. и вступил в силу 1 июля 2002 г. Российская Федерация подписала статут на основании Распоряжения Президента РФ от 8 сентября 2000 г. № 394-рп «О подписании Римского статута Международного уголовного суда», но пока не ратифицировала его.
38. Общая часть Уголовного кодекса Российской Федерации в международных актах: сборник / под ред. А.А. Задояна. – М., 2009. – С. 21-22. {jcomments on}
 
 

-
English French German Polish Romanian Russian Ukrainian
2022
January
MoTuWeThFrSaSu
     12
3456789
10111213141516
17181920212223
24252627282930
31      
Національний розвиток держави і права повинен ґрунтуватися, у першу чергу, на:
 
На Вашу думку чи забезпечують реалізацію принципу верховенства права законодавчі реформи 2020 року?
 
Система Orphus
Повну відповідальність за зміст опублікованих тез доповідей несуть автори, рецензенти та структурні підрозділи вищих навчальних закладів та наукових установ, які рекомендували їх до друку.

Лічильники і логотипи

Актуальна Юриспруденція